Сампсониевский собор Смольный собор Спас на крови Исаакиевский собор
фотогалерея  :: персоналии :: жития святых :: english :: deutsch :: francais

Flash ролик 1.2 Mb

















     Государственный музей-памятник "Исаакиевский собор" > Журнал "Музеи России" > Маркелов Н.В.

Н.В. Маркелов

Крест над Кавказом

Осенью 1837 года Лермонтов возвращался из кавказской ссылки. Здесь, на Военно-Грузинской дороге, Кавказ открылся поэту во всем своем мрачноватом величии. Путевые впечатления отразились не только на страницах «Героя нашего времени». «Я снял на скорую руку виды всех примечательных мест, которые посещал, – пишет Михаил Юрьевич с дороги Святославу Раевскому, – и везу с собою порядочную коллекцию…».

Картина М.Ю.Лермонтова ''Крестовая гора''В середине декабря во Владикавказе поэта видел его товарищ по Юнкерской школе Василий Боборыкин: «М.Ю.Лермонтов, в военном сюртуке, и какой-то статский (оказалось, француз-путешественник) сидели за столом и рисовали, во все горло распевая… я спросил, что они рисуют, и узнал, что в проезд через Дарьяльское ущелье, отстоящее от Владикавказа, как известно, в двадцати-сорока верстах, француз на ходу, вылезши из перекладной телеги, делал croquis (наброски – Н.М.) окрестных гор; а они, остановясь на станциях, совокупными стараниями отделывали и даже, кажется, иллюминировали эти очертания».

Лермонтов, добрая душа, раздарил свою кавказскую коллекцию родственникам и друзьям. Со временем почти все картины нашли свое пристанище в столичных музеях. Одна, написанная поэтом для бабушки, осталась в родных Тарханах. Другая – «Крестовая гора» – оказалась волею судеб в далеком и столь любимом Лермонтовым Пятигорске. Это одно из лучших живописных творений поэта. Слева и справа на полотне поднимаются крутые гранитные утесы, обрамляя заснеженный склон Крестовой, возвышающейся на фоне голубого неба. Сразу вспоминаются строки из повести «Бэла»: тут и «груды снега, готовые, кажется, при первом порыве ветра оборваться в ущелье», и «глубокая расселина, где катится поток, то скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням». У подножья горы – военный пост, и чуть поодаль – одинокая повозка, поднимающаяся на перевал. Такую обстановку осенью 1837 года здесь, видимо, и застал поэт, странствующий «с подорожной по казенной надобности».

Подлинность картины не вызывает сомнений и удостоверена писателем В.Ф. Одоевским, сделавшим на ее оборотной стороне следующую надпись: «Эта картина рисована поэтом Лермонтовым и подарена им мне при последнем его отъезде на Кавказ. Она представляет Крестовую гору – место его смерти. Кн. В.Одоевский».

Все так, кроме одной явной ошибки: Лермонтов погиб не у Крестовой в Грузии, а у подножья Машука в Пятигорске. Но сам Одоевский на Кавказе никогда не был, и о месте гибели своего младшего друга имел смутное представление. А вот в том, что на картине изображена именно Крестовая гора, сомнений нет: и на полотне и в реальном ландшафте ее отличает высокий каменный крест, установленный на вершине.

О каменном кресте, поставленном «по приказанию г. Ермолова», Лермонтов упоминает и в романе «Герой нашего времени», когда описывает переезд через Кавказские горы. Максим Максимыч указывает своему спутнику на «холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога…».

Крест на перевале оказался столь приметной деталью местности, что о нем упоминает почти каждый русский путешественник, пересекающий Кавказские горы в первой половине XIX столетия. Вот что сообщает автор (Н.Н.) редкой теперь книги «Записки во время поездки из Астрахани на Кавказ и в Грузию в 1827 году»: «На вершине Крестовой горы воздвигнут гранитный крест, пиедестал коего исписан именами многих проезжающих».

В то время в печати вокруг перевального креста разгорелась настоящая полемика. Все началось с книги французского консула в Тифлисе, известного путешественника и ученого Гамба (о нем Лермонтов упоминает в своем романе). Записки Гамба вышли в свет в Париже в 1824 году под названием «Путешествие в Южную Россию и преимущественно в Кавказские области». Отдельные главы записок публиковались в русских журналах. Гамба, не поняв настоящего названия горы – Крестовая, пишет о ней как о горе святого Христофора: «одна из достопримечательнейших гор, через которые пролегает дорога, есть гора Св. Христофора».

Впоследствии ученый француз неоднократно имел повод пожалеть о своей ошибке, поскольку она вызвала едкие отклики людей, более сведущих в кавказской топонимике. Барон Федор Корф заметил, что «путешествуя по чужой земле и не зная туземного языка, должно с большей осмотрительностью описывать то, что видишь, если не хочешь крестить православную Крестовую гору в гору Св. Христофора, каковой на всем земном шаре, сколько мне известно, не существует», и советовал Гамба в последующих изданиях его книги неправильное название горы просто вымарать.

Ошибку француза пытался исправить сотрудник «Московского телеграфа» в статье «Путешествие в Грузию»: «На самой высокой точке переправы через Кавказское ущелье – на вершине Крестовой горы – императором Петром Великим поставлен крест в ознаменование перехода им сими местами с войском своим. Отсюда начало названия горы Крестовой».

Но и тут не все верно. Царь Петр Алексеевич с войском переход через Кавказские горы не совершал. Об этом тогда же справедливо заметил Платон Зубов: «Не нужно, кажется, прибегать к пособию истории, которая ясно доказывает, что император с войском следовал берегом Каспийского моря (почти 400 верст восточнее Крестовой горы, по прямой линии), следовательно, не мог поставить сего креста…».

Автору «Московского телеграфа» справедливо возразил и Павел Бестужев, младший из пяти братьев-декабристов. Сосланный рядовым на Кавказ, он за храбрость получил офицерский чин. В 1838 году в «Сыне отечества» была напечатана его заметка, по недоразумению – под псевдонимом его старшего брата, знаменитого писателя Александра Бестужева-Марлинского, в которой сообщалось: «…русскому путешественнику стыдно не знать, что Петр I никогда не проходил через Кавказские горы и поэтому не мог поставить креста на Крестовой горе…».

Павлу Бестужеву вторит и Лермонтов в своем романе: «…Об этом кресте существует странное, но всеобщее предание, будто его поставил император Петр I, проезжая через Кавказ; но, во-первых, Петр был только в Дагестане, и, во-вторых, на кресте написано крупными буквами, что он поставлен по приказанию г. Ермолова, а именно в 1824 году. Но предание, несмотря на надпись, так укоренилось, что, право, не знаешь, чему верить, тем более что мы не привыкли верить надписям».

В упомянутом уже письме к Святославу Раевскому Лермонтов сообщил, что «лазил на снеговую гору (Крестовая) на самый верх, что не совсем легко; оттуда видна половина Грузии как на блюдечке…». Вот тогда поэт, видимо, и прочитал то, что «на кресте написано крупными буквами».

Текст этой надписи сохранили для нас записки известного в прошлом на Кавказе журналиста Е.Вердеревского:

Во славу Бога,
В управление Грузиею
Генерала-от-Инфантерии
Ермолова, управляющий
горскими народами маиор
Давыд Кананов, 1824 г.

Те же сведения сообщает и В.Мельницкий в статье «Переезды по России в 1852 году», уточняя, что надпись сделана по-грузински и по-русски, а сам крест – «чугунный, хорошей работы, поставлен на гранитном пьедестале».

Что же касается «всеобщего предания», о котором говорит Лермонтов, то оно, действительно, «странное». Петр I побывал на западном берегу Каспийского моря и в прилегающих к нему районах Дагестана, где на берегу реки Сулак заложил большое укрепление Святой Крест, но это было в 1722 году, то есть за столетие до того, как крест на перевале был «поставлен по приказанию г. Ермолова, а именно в 1824 году». Достоверно в этом предании, пожалуй, лишь то, что оно соотносит появление креста на перевале с какими-то более ранними событиями.

Показательно, что Пушкин первоначально сделал в своем кавказском дневнике запись о кресте, следуя «всеобщему преданию» о нем: «Наконец увидели мы на самой вершине горы крест – памятник Петра, обновленный Ермоловым». Потом, когда поэт работал над первой главой «Путешествия в Арзрум», он исправил эту историческую неточность: «Мы достигли самой вершины горы. Здесь поставлен гранитный крест, старый памятник, обновленный Ермоловым».

Попробуем разобраться. Бесспорно, что Крестовая гора и перевал получили свое название от креста. Но вот когда это произошло? Утвердилось мнение, что именно в 1824 году. Вот что сообщает об этом весьма авторитетный «Путеводитель по Кавказу» Е. Вейденбаума: «Перевал через главный хребет называется обыкновенно крестовым. Название это возникло вследствие того, что в 1824 году управлявший тогда горскими народами майор Давыд Кананов поставил на старой дороге каменный крест для обозначения точки перевала».

Эти же сведения повторяют и Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона и Большая Советская энциклопедия и Краткая географическая и современные путеводители по Военно-Грузинской дороге. Да, как будто все ясно. Но вот что странно: название Крестовой горы встречается и до 1824 года. Например, в путевых записках А.С. Грибоедова, впервые посетившего Грузию еще в 1818 году: «Ужасное положение Коби – ветер, снег кругом, вышина и пропасть. Идем всё по косогору; узкая скользкая дорога, сбоку Терек; поминутно все падают, и всё камни и снега, солнца не видать. Всё вверх, часто проходим через быструю воду, верхом почти не можно, более пешком. Усталость, никакого селения, кроме трех, четырех осетинских лачужек, еще выше и выше, наконец добираемся до Крестовой горы».

Впечатление от кавказской природы было настолько сильным, что отголоски его можно найти в первой редакции «Горя от ума», где Чацкий, рассказывая о своих странствиях, вспоминает:

…Я был в краях,
Где с гор верхов ком снега ветер скатит,
Вдруг глыба этот снег в паденьи все охватит,
С собой влечет, дробит, стирает камни в прах,
Гул, рокот, гром, вся в ужасе окрестность.

Получилось так, что три великих русских поэта – Грибоедов, Пушкин и Лермонтов – не только сами прошли по Военно-Грузинской дороге, но и провели этим путем своих героев: Чацкого, Онегина («Он видит: Терек своенравный крутые роет берега…») и Печорина.

Чтобы собрание русских поэтов, обративших внимание на перевальный крест, было полным, назовем еще одного из них, воинская слава которого вот уже более полутора столетий соперничает с литературной, – Дениса Давыдова. Его записки о персидском походе 1826 года дарят нам еще несколько замечаний об истории креста, тем более ценных, что они могли быть сделаны со слов Грибоедова или самого Ермолова:

«Крестовая гора, самая возвышенная точка высот, по коим едешь от Коби до Тифлиса, есть истинный пункт перевала через Кавказ. Вокруг нее находятся горы гораздо выше ее. Она получила сие название от креста, который был водружен на ней первыми русскими, перешедшими за Кавказ во время Екатерины, но так как крест деревянный сгнил, то Ермолов заменил его огромным крестом, высеченным из гранита с таким же подножием».

В небольшой книжке «Отечественных записок» за 1822 год опубликовано «Руководство для проезжающих Кавказские горы», где есть и описание креста, и даже приводится текст надписи на нем, но не «ермоловский», а совсем другой (!). «На половине сей дороги, – сообщает безымянный автор «Руководства», – нужно переправляться через хребет весьма высокой горы, называемой Крестовою… Здесь поставлен каменный крест со следующей надписью: «Крест сей воздвигнут в память строения дороги, сделан попечением Подполковника Казбека, 1809 года».

Подполковник Казбек – это князь Габриэл Казибегович Казбеги, получивший впоследствии чин генерал-майора русской армии, дед знаменитого писателя Александра Казбеги. Он был правителем области Хеви, и в его обязанности входило поддерживать хорошее состояние Военно-Грузинской дороги.

Кавказская тема была весьма популярна в «Отечественных записках». Годом ранее здесь был опубликован очерк И. Ейхфельда «Кавказская дорога» (1821, № 12). И этот путник не прошел мимо гранитного изваяния:

«Едва оставишь долину сию, как должен всходить верст с 10 на высочайший хребет, составляющий истинную границу между Севером и Югом. Он делит воды и климаты. На вершине его найдете вы крест, означающий предел утомлений ваших…».

Но и это еще не всё. Оказывается, крест на перевале появился еще раньше! В одном из номеров «Вестника Европы» за 1805 год некто М. Воронченков опубликовал «Письмо из Грузии в Астрахань», в котором сообщал следующее: «Тотчас за селением Коби, лежащим недалеко от Казбека, начинается въезд на гору Кашаур… Сия гора разделена глубокою долиною на две, на Крестовую и Кашаурскую. Перевал так называется потому, что на ней подле самой дороги Потемкин водрузил крест каменной…».

Имеется в виду первый наместник Саратовской и Кавказской губерний граф Павел Сергеевич Потемкин, родственник могущественного фаворита императрицы Екатерины II. Осенью 1784 года он действительно совершил поездку по Военно-Грузинской дороге в Тифлис, но сведений о том, был ли по его приказу водружен крест на перевале, пока обнаружить не удалось.

«Старый памятник, обновленный Ермоловым», связанный для нас с именами Пушкина и Лермонтова, продолжает хранить свою тайну. Возможно, ее разгадка связана с еще более давним временем. Так, в кавказском путеводителе Григория Москвича, вышедшем в свет в начале XX столетия, сообщается, что впервые крест на перевале был поставлен еще грузинским царем Давидом Возобновителем, дедом царицы Тамары.

Неутомимый путешественник и фотограф Г.И.Раев в своем «Каталоге кавказским видам и типам» (1897 г.) упомянул, что «исторический крест на перевале на высоте 7719 ф. поставлен царем Давидом».

Автор «Впечатлений и воспоминаний покойника», опубликованных «Библиотекой для чтения» в 1848 году, приводит легендарные сведения о том, что «по преданию жителей, на этом месте персидский царь Кир распинал непокорных скифов…».

Осененная крестом высшая перевальная точка Военно-Грузинской дороги надолго запоминалась каждому проезжающему путнику. Причиной этого было и важное ее местоположение – в самом центре Кавказа, и впечатляющий горный ландшафт вокруг, и ореол таинственных легенд и преданий. Не случайно Лермонтов, прекрасно владевший жанром пейзажа в живописи и литературе, запечатлел Крестовую гору на полотне и в романе «Герой нашего времени». Скорее всего, именно об этом кресте вспомнил А.С. Пушкин, когда в послесловии к повести черкесского писателя Султана Казы-Гирея определил этот древний христианский символ, вознесенный над Кавказом, как «хоругвь Европы и просвещения».